Дата рождения:

неизвестно

Дополнить информацию о ветеране

Бывшая узница концентрационного лагеря. Тайну об этом она сохраняла практически всю свою жизнь. Правду о себе рассказала чуть более года назад, объяснив, что «перед смертью уже ничего не страшно». Даже на родном предприятии – ОАО «Ангарскцемент», в котором она проработала не один десяток лет и откуда ушла на пенсию, ни один человек не знал, что во время войны пришлось пережить шестнадцатилетней тогда девчонке. С огромным трудом согласившись на первое в своей жизни интервью, вспоминает: – Наша семья жила в 20 километрах от Херсона, в деревне Киселевка. Отец в колхозе работал завхозом, мама – звеньевой. Хорошо жили, дружно. Я окончила семилетку, собиралась ехать в город учиться, но война перечеркнула все планы, всю жизнь изломала. Отец в первые дни войны ушел на фронт. Старший брат тоже рвался, да его не взяли – ему тогда едва семнадцать исполнилось. Знаете, как-то очень быстро вся жизнь изменилась. Сейчас вспоминаю, кажется, будто до войны жизнь была разноцветная, а потом – как на старой кинопленке – только черно-белые кадры мелькают. Помню, как отступали наши. Целыми днями шли и шли на восток эшелоны. Жить стало трудно, будто туча над нами повисла, все ждали чего-то и боялись. В деревне остались женщины, дети, старики и мы, подростки. А в 42-м к нам пришли немцы. Воспоминания прерывают глухие рыдания: – Приехали на машинах, много их было. Вели себя как хозяева. Не церемонились. Избу нашу занял какой-то офицер. Нас с мамой и младшим братишкой выгнали. Все, что было, отобрали. Жили мы в подвале. Хлеба ни разу не видели. Старшего брата за связь с партизанами расстреляли в лесу. Младший умер от голода. В начале 1943 года на вокзале в Херсоне согнали огромную толпу. Вся молодежь – парни и девушки, как и Анна, шестнадцати-семнадцати лет. Сказали, что повезут на работу в Германию. Везли долго, в товарных вагонах. Много людей по дороге от голода умерло. Анна и еще четыре односельчанки оказались через месяц на окраине Берлина. – Как назывался лагерь, я не помню, – продолжает Анна Пантелеевна, – только номер запомнила – 22. Жили в бараках, работали. Кроме русских, много поляков, бельгийцев и французов там находилось. Кормили, конечно, плохо, чтобы только от голода не умерли, но мы и этому были рады. Держались киселевские девчонки вместе. Как могли, поддерживали и утешали друг друга. В 1945 году узников освободили. – Помню, что освобождал нас Белорусский фронт. Как же мы радовались! Готовы были каждого солдата расцеловать! Так за своими по пятам и ходили. После Анна с подругами устроилась работать в госпиталь санитаркой. Стирала, убирала, случалось, перевязывала раненых. Это на бумаге война закончилась, а на деле еще долго случались, как сейчас принято писать, вооруженные столкновения. Осенью, наконец, отправились домой. Шли пешком. Кто в чем. Ни одежды, ни обуви у большинства просто-напросто не было. Кто-то на ноги привязывал кору, кто-то тряпки. Уже в конце октября добралась-таки Анна до родной деревни. Сожженные дома, оборванные ребятишки, похожие на живых мертвецов старики. Такой запомнилась ей Киселевка. – Нашла я маму. Она, конечно, уже и не чаяла меня живой увидеть. Обнялись мы с ней, поплакали. Вдвоем стали отца с фронта ждать. Папа вернулся зимой. Он у меня всю войну прошел, до Берлина дошел, но, вернувшись, через каких-то пару месяцев умер. Израненный был, больной. А потом и мне в деревне жизни не стало. Хоть и проверяли меня разные уполномоченные, а все равно каждый второй косился: предательница. Тогда ведь считалось, раз был в плену – значит, трус или предатель. Пришлось мне уехать. Окончив бухгалтерские курсы, долгое время работала Анна Пантелеевна в Барнауле. В шестидесятых, приехав с ревизией в недавно построенный Ангарск, встретила в молодом сибирском городке своего будущего мужа. Так она стала сибирячкой. – Никому и никогда кроме мужа я не рассказывала о военных годах. Все боялась чего-то. Только Леонид знал правду. Остальным говорила, что во время войны работала в госпитале. Ведь в советское время говорить о людях, оказавшихся в плену, было не принято, а ярлык «жил на оккупированной территории» сразу вызывал недоверие и подозрения в «политической неблагонадежности». Да еще во сне частенько снилась война и плен. Проснусь, сердце бьется, все лицо в слезах, а Леня успокаивал: «Ничего, пройдет, это только сон, воспом